troki: (Default)
[personal profile] troki

О быте и стихах

Максим Кусургашев. Поначалу мы все писали, но это было гак, между прочим. У нас с Визбором есть несколько общих песен. Но Визбор, Ким, Ряшенцев с самого начала знали свою конечную цель. А меня сгубили бабы. Я ведь считал, что надо все женщине отдавать, серьезно к семье относился. Я в этом плане романтик, а они романтики в другом. Но это не значит, что кто-то хуже или лучше поступал.

Ада Якушева. А тут даже вывода нельзя сделать, у каждого личная жизнь складывалась по-своему. Откуда ты знаешь, кто, сколько и каким бабам отдавал?

М.К. И все-таки, если бы мы поступали иначе, у нас с тобой 11е было бы шестерых внуков и пятерых детей на двоих... За все надо платить. Ада тоже жертва этой тенденции: обзавелась де­тьми — перестала писать.

А.Я. А о чем писать? О ценах на продукты? О деньгах?

У Вероники Долиной четверо детей, но пишет ведь!

А.Я. Она — профессионал. А я — нет. Она без этого не мо­жет, наверное, жить, а я могу. И не до этого, честно говоря. Мечтаю архивы разобрать: нам книжку об институте заказали. А быт очень опустошает. Хочется сделать так, чтобы было

 

вкусно, сытно и приятно. То магазин, то уборка, смотришь — уже ночь. Времени не остается, потому что то, что раньше мы делали быстрее, сейчас делаем медленнее в силу возраста. Так что песен не пишу. Тихонечко рифмую в свое удовольствие. Но, конечно, есть мечта написать пару лебединых песен. Тут главное — успеть. А то рухнешь, а песни нет.

—  Но ведь уже столько написано!

А.Я. Написано, но уже мне не соответствует. Если я выйду вот в таком виде и спою примерно так: «Не уходи, ты мой доро­гой, приходи ко мне», — меня не поймут. А поймут того, кто ушел, и правильно сделал. Надо соответствовать своему твор­честву... Усталость появилась, а оптимизма осталось мало. Мо­жет быть, это связано с тем, что такая сложная ситуация вокруг и, куда ни выйдешь, везде наткнешься на что-то такое, что тебя загоняет в депрессию против воли. Трудновато стало. Но надо надеяться на лучшее. Недавно мне позвонил незнакомый муж­чина и говорит: «Вы не могли бы прийти в частный дом и по­петь за столом? Мы бы вам заплатили». Разве можно так? Это уж совсем неэтично. Я отказалась, а он говорит: «Наверное, у вас депрессуха». Я говорю: «Слушай, наверное, ты прав».

—  А если совсем денег на жизнь не будет?

А.Я. Я тогда лучше пойду сигаретами торговать у метро.

—  Как же вы, извините, живете?

А.Я.: Как видишь.

Вижу, что, как и большинство «шестидесятников», не  го­няющихся за материальными благами, живете скромно...

М.К. А что делать? Ужимаемся — раз. Во-вторых, турист­ское прошлое дает знать: у нас два маленьких домика: один в глуши Калужской, на берегу реки Угры, второй под Москвой.

А.Я. В одном дыра в стене, во втором веранда на себя дом тащила, пришлось ее снять. Но ничего, жить можно.

М.К. Картошку не сажаем. Ходим за грибами, ягодами вместе с внуками. Они скучать не дают.

Что называется любовью?

АЯ. В институте я начала вести дневник, который откры­вался такой мыслью, что и жизнь моя, и любовь моя, и все, что в жизни положено человеку, будет связано с этим необыкно­венно прекрасным зданием на Пироговке. Так оно и вышло в дальнейшем, потому что мой первый супруг, Юра Визбор, от­туда. Мой второй супруг, Максим Кусургашев, оттуда же. Это чудо, что я еще кого-то там не ухватила!

—  Но вы совсем не похожи на хищницу.

А.Я. Танька моя как-то сказала: «Моя мама, конечно, не Нефертити, но двух прекрасных мужиков в институте ухвати­ла!» Так что это ее выражение. Я никого не пыталась ухватить. Наоборот, мне кажется, я тогда ни по каким параметрам, ни для легких отношений, ни для семейной жизни, ни для проч­ного союза не подходила. Ты как считаешь, Максим?

.   М.К. После тридцати лет семейной жизни как я могу считать?

—  А как жизнь свела вас двоих вместе?

М.К. Я вернулся из армии. Первым меня встретил в инсти­туте Ряшенцев, который тогда литобъединение вел. «Мак­сим, — говорит, — там у нас такая девочка есть!.. Пойдем, по­знакомлю». А потом мы поехали в Переделкино к отчиму Во­лоди Красновского — Дмитрию Еремину, лауреату Сталин­ской премии за роман «Гроза над Римом», секретарю парткома Союза писателей. Я приехал тогда с Эвелиной, своей первой женой. Ада — с Юрой Визбором. Пришел, помню, Лев Оша­нин со своей женой, критикессой Еленой Успенской (она сильно пила и, в конце концов, выбросилась из окна). Был поэт Александр Яшин. Мы славно посидели, Ошанин читал свою поэму про невинно репрессированных... И была там Рита Горемыкина, секретарь комитета комсомола, которая потом вы­шла замуж за Юрия Дербинова, тогда аспиранта, который был редактором «Ленинца». И Визбор с Ритой убежал. Ада расстро­илась, и я ее стал утешать. Давай, говорю, поедем на Волгу, ку­да я инструктором группы водил. Она говорит: «У меня пед­практика сейчас». «Да плюнь, — говорю, — на эту педпракти­ку». И мы на неделю уехали. Причем, путешествие было чисто платоническим! Ада была в подавленном настроении — ну как можно было этим воспользоваться? Конечно, когда мы верну­лись в Москву, по институту пошли всякие разговоры... Но я вел себя порядочно, и Ада отнеслась ко мне с доверием.

А.Я. С этого и началась симпатия.

М.К. Потом Визбор собрался жениться и гадал, стоит это делать или нет. Я ему говорю: «Как тебе не стыдно? Дурак, где ты такую бабу найдешь?»

А как же Рита Горемыкина?

М.К. 'По боку уже. Красивые-то они красивые, но должно быть какое-то родство душ... А потом у нас стали случаться ката­строфы. Сначала Визбор убежал. Потом от меня жена ушла к Софронову, главному редактору «Огонька». Остались мы с Адой одни. Меня назначили заведующим отделом комсомольской жизни радиостанции «Юность». (Самое интересное, что я бес­партийный был! И как начальство пропустило?) И однажды ска­зали: «Мы тебе в отдел дадим вот такого человека! Ты ее, может быть, знаешь, вы с ней в одном институте учились: Ада Якуше­ва». И у нас продолжались товарищеские отношения. Между прочим, у меня в отделе работали тогда еще два наших выпуск­ника: Борис Вахнюк и Альбина Кузнецова — оба из довлатовской театральной студии. Маленький филиал МГПИ получился!

А.Я. Кстати, тогда мы с Аллой Пугачевой близко познако­мились.

М.К. Алку мы записывали на радиостанции «Юность», она была среди нас уже своим человеком, ездила с нами в Тюмень... Как-то собирались в подшефный совхоз, стали сколачивать бригаду, Алка тоже захотела поехать. И вдруг Ада приезжает.

А.Я.: Соседка по квартире мне сказала: «Что, так и будешь всю жизнь одна? Езжай тоже, хоть отдохнешь». Взяла мою Таньку к себе на воспитание, и я отправилась в эту деревню. Хорошая была поездка. Выступали с концертами в сельском клубе — кругом старушки, дети и собачки. Я пою первым голо­сом — Алла вторым подпевает, я пою вторым V- Алла подпева­ет первым. А голос у нее красивый, сильный, чистый, я и поду­мала: ну все, мне с моим голоском конец... Хорошая девка бы­ла, никакая не кривляка, не ломака, и подружка хорошая. По­том пути наши разошлись, но при случае Алла говорит про «Юность» очень хорошие слова, не забывает прежних друзей...

А потом мы с Максимом решили, что вдвоем легче будет жить и детей воспитывать. И как-то незаметно родили Мак­симку. Тут к нам приехал главный редактор радиостанции «Юность» Володя Фадеев и поразился, что мы так тесно жи­вем: в комнате девятнадцать метров у нас стоял рояль «Беккер», который занимал большую часть комнаты, кухня четыре метра и шестеро жильцов (мы двое, Танька, Алешка, старший сын Максима, Максимка и няня). Нам, говорим, и так хоро­шо. Он тогда посоветовал взять свидетельство о браке и пода­вать документы на получение большей квартиры. А у нас нет никакого свидетельства, мы об этом как-то и не задумывались. И началась беготня по инстанциям...

Вот сюжетец! Сначала Кусургашев свидетель на свадьбе Визбора, потом — наоборот, а невеста одна и та же!

М.К. Ну и что? Я и Таньку забирал из роддома, потому что Юрка был в командировке. Когда Адка ему сказала, что хочет за меня замуж выйти, Юрка принес две бутылки конь­яка, мы сели втроем, хорошо так поговорили... Мы до конца жизни секретничали с Юркой, были в курсе всех дел друг дру­га. Нас очень трудно было раздружить. Что-то мы друг в дру­ге не принимали, что-то на дух не переносили, но принципы были одни.

Ада Адамовна, любвеобилие Визбора доставило вам много горьких минут. Вы простили его?

Такого, чтобы мы встретились, и я сказала: «Ладно, Виз­бор, я все прощаю», — не было. Но время шло, много-много людей между нами вставало, и чисто коммуникативно мы бы­ли уже отодвинуты друг от друга. Однажды Визбор, уходя от одной своей женщины, приехал к нам в Софрино, где мы тог­да отдыхали, и рассказал мне под большим секретом о своем решении. Я ему посоветовала не делать этого: останется, в конце концов, один, и, как у Чехова, некому будет подать тот самый стакан воды. Но он все-таки решил по-своему. А я при всей своей разговорчивости очень люблю хранить секреты. Даже в юности, когда мне рассказывали о своих романах, я никому ничего не передавала. Молодые все были, романы очень запутанные — ну и что? И вскоре забыла об этом разговоре. А потом проходит какое-то время, раздается звонок. Визбор: «Я у | вас внизу. Я вернулся». Я лихорадочно соображаю: куда вернулся? Ко мне? А у меня Максим и дети: Танька, Дашка, Максимка. И как-то я совсем не готова к его возвращению. Первое время я, может быть, надеялась и мечтала об этом, а теперь ситуация другая... «Встреть меня внизу», — Говорит Визбор. Я бе­гу вниз. Там стоит Визбор с двумя чемоданами. Мы сели в лифт, и он признался, что решил вернуться к той своей жен­щине. Мне стало полегче, потому что, честно говоря, я сильно перепугалась...

Когда он ушел от меня и потом менял свои привязанности, я первый раз подумала, что, может, это и к лучшему. Может, меня просто сверху пожалели. А то я так бы и была одна, а он периодически возвращался, чтобы опять уйти. Представля­ешь, какая мука? Можно сойти с ума! А когда с ним случилась беда и он умер, я второй раз подумала: господи, какое счастье, что мы давным-давно уже врозь, иначе пережить это было бы  невозможно.

Что он в вашей жизни значил?

Очень многое. Я не так уж много и влюблялась, между нами говоря. Первая детская любовь — мальчик из пионерско­го лагеря с примечательной фамилией Женька Сталин. А в ин­ституте я обожала Визбора, но никогда и не мечтала соединить с ним свою судьбу. Наоборот, сидя в Ленинке, например, при­сматривалась к красивым, интеллигентным девичьим лицам и думала: вот эта девушка ему бы подошла. Влюблена была про­сто по-детски. А не так чтобы: «Мой, никому не отдам!» Я очень ревнивая, но в тот момент это была возвышенная такая влюбленность.

М.К. Визбор был человек импульсивный, очень эмоцио­нальный. Вспомни, Ада, его письма: «Я тебя не стою ни грам­ма, я себя считаю ничтожным человеком», — примерно в та­ком духе. И все это совершенно искренне! Он никогда в жизни не играл. И к Адке очень хорошо относился. Хотя переживала она отчаянно...

А.Я. Институт, кстати, тоже руку приложил к такому пони­манию, что любовь одна и на всю жизнь. И читали мы соответ­ствующую литературу: 18-19 век, «Бедная Лиза», Тургенев. Все мои подруги по институту такие были. Хотелось верности и любви, вечности в этих отношениях. А когда из-под тебя выби­вают стену, на которую опираешься, — конечно, это страшно. Наверное, и Визбор не до конца разобрался во всем. Таньке он сказал: «Если бы начать жизнь сначала, я бы начал ее с Адки». Значит, что-то осталось.

Беседу вела Н. Богатырева

1999

 

из книги Ады Якушевой "Песня - любовь моя".



("Локид - Пресс", Москва-2001)

 

From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

April 2017

S M T W T F S
      1
234 5678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 02:51 pm
Powered by Dreamwidth Studios